**1960-е. Анна.** Утро начиналось с запаха кофе и крахмальной скатерти. Муж уходил на работу, дети — в школу. Она находила письмо в кармане его пиджака, когда собирала вещи в химчистку. Розовая помада на уголке конверта, не её оттенок. Мир сузился до кухонного стола, за которым она сидела, не слыша звона часов. Измена была тихим, стыдливым грехом, который прятали за идеальными шторами. Она молчала. Растворяла эту горечь в кипятке для белья, в полировке столового серебра. Её боль стала частью узора на обоях — все видели, но делали вид, что не замечают.
**1980-е. Ирина.** Её жизнь была глянцевой, как обложка журнала. Приемы, салоны красоты, сплетни за бокалом шампанского. Она узнала об измене от «доброй подруги», случайно, между делом, будто сообщая о новой коллекции Dior. Муж, бизнесмен с сотовым телефоном размером с кирпич, даже не пытался особо скрывать. Измена стала аксессуаром, знаком статуса в их кругу — у кого из мужей его не было? Но за улыбкой, отточенной перед зеркалом, клокотала ярость. Она не стала плакать в подушку. Она наняла частного детектива, устроила скандал на его юбилее в ресторане «Метрополь» и отсудила половину всего, включая загородную дачу. Её месть была громкой, дорогой и очень публичной.
**2010-е. Марина.** Уведомление всплыло на экране ноутбука, поверх черновика искового заявления. Сервис по аренде жилья прислал чек на оплату квартиры-студии. На имя мужа. В тот вечер у них были планы выбрать новый диван. Она отключила уведомление, дописала абзац, отправила документ клиенту. Измена в эпоху цифровых следов — это не драма, а набор данных, логических нестыковок в общем календаре. Они поговорили ночью, без истерик, как два юриста, ведущие сложные переговоры. Боль была острой, но чистой, без шелухи общественных условностей. Через месяц она подала на развод. Её история не закончилась ни всепрощением, ни громким скандалом. Она просто внесла правки в договор под названием «жизнь» и пошла дальше — в тишине своей отдельной, только что снятой квартиры.
